На малой сцене начались репетиции спектакля «Дама с собачкой»по одноименному рассказу А. П. Чехова. О том, чем до сих пор сложен и интересен Чехов и при чем здесь «каренинский вопрос», мы беседуем с режиссером Денисом Лобановым
- Денис, что для вас важно в театре? Есть ли имена или направления, на которые вы ориентируетесь?
— Я верю в театр как в практику внимательного взгляда на человека. Только в театре, как, наверное, ни в одном другом виде искусства, у нас есть возможность так долго и подробно всматриваться друг в друга. Театр — это пространство повышенного внимания к другому, и, мне кажется, сегодня это особенно важное переживание, существующее не только в тексте, словах или движении, но и в самом присутствии человека на сцене.
Моими главными ориентирами остаются две школы — режиссерский факультет ГИТИСа и мой мастер Олег Львович Кудряшов, который сильно изменил мое отношение к театру. Благодаря ему я по-другому стал смотреть на актера, на процесс рождения спектакля, на саму природу театра. Вторая — школа Зиновия Яковлевича Корогодского. С ней у меня другая связь. Я никогда не был учеником Корогодского и лично его не знал, но иногда лучшими учителями становятся те, с кем ты вступаешь в диалог через их наследие, учеников. Совсем недавно отмечали столетие со дня его рождения, и я понял, что это очень живая связь, когда ты понимаешь, откуда ты родом. Он подарил мне негасимую любовь к театру, абсолютную, почти фанатичную веру в него.
— В Калининградском театре эстрады вы сейчас ставите «Даму с собачкой». Что этот материал значит для вас?
— У меня уже был опыт обращения к А. П. Чехову, но каждый раз приходится открывать его заново. Кажется, что есть определенное школьное восприятие его текстов, где нам часто сразу дают готовую схему: вот главный герой, вот проблема, вот что хотел сказать автор. И в какой-то момент Чехов начинает казаться очень понятным, а иногда даже скучным. А потом ты открываешь его снова — и понимаешь, что там совсем нет простых ответов. Вроде бы «Дама с собачкой» — это история любви двух людей. Но чем больше вчитываешься, тем больше становится понятно, что это не совсем про любовь в привычном смысле. Это история человека, который неожиданно сталкивается с собой настоящим.
Интересно разгадывать, что происходит с Гуровым. В начале кажется, что это человек, который всё понимает про жизнь: у него семья, работа, привычный круг общения, он знает, как устроен мир. Но постепенно становится понятно, что внутри он абсолютно потерян. Он как будто живет на автомате. Время для него остановилось. И встреча с Анной не просто дает ему любовь — она выбивает его из этого состояния.
НАВЕРНОЕ, САМОЕ СЛОЖНОЕ И ИНТЕРЕСНОЕ В ЧЕХОВЕ - ЭТО ТО, ЧТО ОН НЕ ДАЕТ НАМ ВОЗМОЖНОСТИ ПОСТАВИТЬ ТОЧКУ
Гуров всё время находится в каком-то промежуточном состоянии: он вроде бы живет, но не чувствует, что живет. Как будто вся эта история — это попытка человека проснуться. Кажется, если человек нашел настоящую любовь, значит, всё должно измениться к лучшему. А Чехов задает более сложный вопрос: что делать после этого? Как жить дальше, если ты вдруг понял, что прежняя жизнь была не твоей?
Из всех этих вопросов и размышлений начинает складываться спектакль. Наверное, самое сложное и интересное в Чехове — это то, что он не дает нам возможности поставить точку. Он не говорит: вот кто прав, вот что нужно делать. Он оставляет человека один на один с вопросом. И мне кажется, именно поэтому он до сих пор современен.
— Почему на главные роли вы выбрали двух самых молодых артистов драматической труппы? Это неожиданно, потому что обычно мы представляем Гурова и Анну Сергеевну более зрелыми людьми.
— Да, это действительно было одним из самых первых решений в работе над спектаклем. Мне было интересно уйти от привычного восприятия этих героев как людей уже состоявшихся, которые в определенный момент жизни вдруг встречают любовь. Мне хотелось посмотреть на них иначе.
В каком-то смысле Гуров и Анна — очень молодые люди внутри. Несмотря на то что у них уже есть семьи, социальные роли, определенный опыт, они эмоционально оказываются в ситуации первого настоящего столкновения с собой. Поэтому для меня было важно, чтобы в них сохранялось ощущение внутренней юности — не в смысле возраста, а в смысле способности увидеть мир заново.
Мне кажется, если играть эту историю только как историю зрелых людей, которые устали от жизни и нашли друг друга в конце пути, может потеряться ее самый главный нерв. Ведь Гуров не старик, который подводит итоги. Он человек, который вдруг понимает, что значительную часть жизни прожил неосознанно. И здесь интересен не человек с грузом прошлого, а человек, который пытается понять свое настоящее. Может, молодые артисты пока не смогли прийти к такому внутреннему кризису, но они с ним точно сталкивались. В этом зарыта большая, серьезная тема: когда ты еще молод, у тебя вроде бы есть время, но ты уже чувствуешь, что что-то важное прошло мимо тебя.
КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ, ЕСЛИ ТЫ ВДРУГ ПОНЯЛ, ЧТО ПРЕЖНЯЯ ЖИЗНЬ БЫЛА НЕ ТВОЕЙ?
— На календаре героев — конец XIX века: строгие нравы, невозможность развода. На календаре зрителя — мир дейтинговых приложений и культуры отмены. Как (или, может быть, где) вы проводите границу между исторической правдой пьесы и современным человеком?
— Мне кажется, что здесь не стоит искать прямые соответствия между эпохой Чехова и сегодняшним днем. Конечно, мир героев другой, и здесь резонно возникает «каренинский вопрос» выбора между долгом и страстью, отказ от устоявшихся норм и поиск счастья. Но мне кажется, что самое важное в этой истории находится не на уровне внешних обстоятельств.
Сегодня действительно все эти вопросы стоят для нас иначе. Уже даже есть некоторая усталость от дейтинга, где есть возможность быстрее менять отношения, где есть ощущение огромного выбора. Но при этом вопрос остается тем же: если у человека есть возможность выбирать, всегда ли он выбирает? Всегда ли он понимает, чего хочет?
Мне кажется, что трагедия Гурова и Анны Сергеевны не только в том, что им мешают внешние обстоятельства. Самое сложное препятствие — они сами. Они долго жили так, как было принято, как было удобно, как от них ожидали. И когда появляется настоящее чувство, они вообще не знают, что с этим делать. И в этом смысле Чехов удивительно современен.
— Кто идеальный зритель будущего спектакля? Кому стоит обратить внимание на это название в афише театра?
— Это очень сложный вопрос. Мне кажется, мы очень плохо знаем тех, кто приходит к нам в зал. И ведь совсем не обязательно «идеальному» зрителю хорошо знать Чехова или уже иметь какую-то насмотренность в театре. Скорее, это зритель, которому интересно наблюдать за человеком, за его внутренними противоречиями, за тем, что часто остается невысказанным.
Чехов не дает готовых ответов и не расставляет однозначных оценок. Поэтому мне кажется важным, чтобы зритель был открыт к этому диалогу, к возможности не только смотреть на героев со стороны, но и задавать вопросы самому себе.